МЁРТВЫЕ ГОРОДА
Пролог: Илья
...однажды придет день, и ты проснешься посреди ночи. Не от звука, не от кошмара. Просто откроешь глаза в полной тишине и темноте. И тогда оно нахлынет – осознание, что ты не просто одинок. Ты – одиночество.
И в этой бездне, уперевшись взглядом в бесконечную тьму ты будешь вновь и вновь повторять позабытое имя. Имя, бережно укрытое в тиши воспоминаний. Её имя...
Последние полчаса Илья сидел на краю кровати, уставившись в одну точку. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из тьмы клочки обоев с потускневшими пейзажами. Когда-то они казались уютными, а теперь напоминали музей забытых миров.
Он провел ладонью по лицу, чувствуя щетину – жесткую, колючую, неухоженную. В зеркале напротив, если бы он захотел в него посмотреть, отражался мужчина под тридцать пять, с глубоко посаженными серыми глазами и преждевременными морщинами у губ. Рост под сто восемьдесят, плечи, которые когда-то называли широкими, а теперь просто сутулые от постоянного сидения за чертежами. Руки – не слабые, но давно забывшие, что такое настоящая работа. Руки инженера, которые последний год держали только карандаш, мышку и бокал.
Тум-бум... Тум-бум... Тум-бум...
Пульсировал гул в ушах, подстраиваясь под ритм сердца. Не звук, а ощущение. Физическое доказательство того, что я еще жив. В остальном – тишина. Гробовая. Та, что наступает, когда за окном замирает ночной город и ты остаешься наедине с собой. А быть наедине с собой стало невыносимо.
Тридцать два года. Вроде бы не старость, но ощущение, что лучшая часть жизни уже где-то позади, в той поре, когда он ещё выбирался на природу с палаткой, ходил в горы, чинил мотоцикл отца в гараже. Тогда он умел делать вещи руками – чувствовать металл, дерево, инструмент. Теперь только схемы в компьютере да бесконечные отчёты.
Илья сидел и пытался вспомнить. Не событие, не лицо – имя. Тот самый звук, что когда-то заставлял его кровь бежать быстрее. Оно вертелось на языке, но отскакивало от глухих стен памяти.
Черт. А ведь я любил ее. Когда-то... Кажется, в другой жизни.
Тишину разрезали три гулких удара старых настенных часов. Три ночных удара, отмерявших время, которое он тратил впустую. Глаза закрылись сами собой, и Илья, обессиленный, рухнул на подушку, а потом и дальше – в бездонную пучину небытия, где даже сны были черно-белыми.
Проснулся он поздно. Хмурый зимний день тотчас же навалился на неговсей своей тяжелой, безжизненно-серой массой. Он ненавидел эти дни, когда грязно-туманные облака днями, а иногда и неделями напролет скрывали холодное, но такое обнадеживающее солнце. Оно было хоть каким-то ориентиром и доказательством, что над этим городским мороком есть что-то еще.
Илья встал, хрустнув шеей – сидячая работа и неудобная подушка давали о себе знать. Подошел к окну, раздвинул шторы. Серость. Редкие прохожие, укутанные в темные пальто, спешили по своим делам, не поднимая головы. Такие же потерянные, как он. Только они, может быть, еще не осознали этого.
Хорошо, что сегодня воскресенье. Значит, можно отложить на один день бессмысленный ритуал: завтрак, скучная дорога в окружении сонных масок, работа, путь домой посреди таких же усталых лиц, поздний ужин и безрадостный сон в одиночестве...
Он умылся ледяной водой – единственное, что еще могло привести в чувство. Взглянул в зеркало. Под глазами темные круги, скулы заострились, в волосах – ранняя седина на висках. «Красавец», – подумал он без всякой иронии. Просто констатировал факт.
Он перекусил вчерашней едой, раздумывая, чем занять себя сегодня. Чем же занять пустоту.
Из колонки, вполголоса, лилась какая-то унылая песня. Голос певца казался знакомым, слова – о чем-то важном, но до него они доносились как белый шум. Фон.
«...можно просто любить...» – доносилось из динамиков.
А если не просто? Сколько уже лет он ищет «её», «ту самую», «настоящую»?
Давно. Слишком давно. В институте он был другим – открытым, веселым, влюбчивым. Илья учился на инженера-конструктора, и у него даже получалось. Потом утроился в проектное бюро, перешел в коммерческую фирму. Деньги стали неплохими, но работа превратилась в бесконечную гонку за сроками и правками заказчика. Постепенно он превратился в того, кто смотрит на жизнь со стороны. Удобная позиция наблюдателя – ничего не болит, но и ничего не радует.
За это время стерлась свежесть жизни, радость стала редким гостем, а смех превратился в дежурный рефлекс организма. Даже память, этот последний оплот, медленно агонизировала, разъедаемая смертельным вирусом однообразия.
Скука и фарс заполняют сосуд нашей жизни, медленно подменяя в ней все остальное. Страшно было осознать это однажды. Но еще более страшным оказалось решение остаться и посмотреть – чем же всё это закончится. Может, в этом и был его главный грех – пассивное ожидание конца.
Песня доиграла и резко оборвалась.
И пришла тьма.
Замолчал холодильник. Погас экран телефона. Стих едва уловимый гул бытовых приборов. Тишина, на которую он только что жаловался, оказалась иллюзией. Теперь она была настоящей – абсолютной и даже капельку звенящей.
Илья замер. В темноте его тело обострилось – слух, обычно притупленный городским шумом, вдруг заработал как у зверя. Он услышал собственное дыхание, биение сердца, даже скрип половиц под босыми ногами. Руки инстинктивно сжались в кулаки – старая привычка с тех пор, как в юности занимался боксом. Тогда-то он был в хорошей форме, даже на соревнования ездил. А сейчас только воспоминания.
Илья стоял выискивая невидимого врага, ясно различая голоса соседей, которые впервые за долгие годы перестали маскироваться за повседневным шумом. Весь дом, словно большой улей, ожил. Зашуршал, заворчал, заскрипел. Чьи-то шаги, перебранка, плач ребенка – все это обнажилось и стало гиперреальным.
– Проклятые электрики! Вы у меня получите! – начала причитать какая-то женщина, лишенная радости общения с другом-телевизором.
– Ага! Вот ты же мужик, а починить свет не можешь! – злорадно обличала мужа другая.
Мат, лившийся с других этажей, четко выражал мужскую точку зрения на проблему.
Кто-то звонко постучал в стену. В мою стену. Ложкой что ли? Ага… пожилая соседка скрипучим голосом кричит через разделяющее нас препятствие: – Илья Константинович, может посмотрите, что там случилось в щитке?
Он улыбнулся – впервые за долгое время. Не насмешливо, а скорее грустно. Они все такие живые, такие настоящие в своей бытовой суете. А он... В юности он бы уже бежал с инструментом, помогал бы, чувствовал себя нужным. А теперь только наблюдает.
Когда самому и терять-то в принципе нечего, чужие проблемы выглядят такими мелочными, жалкими и ничтожными. Отключили электричество? Ну и ладно. Мир не рухнул. Наоборот, он стал честнее.
Подтащив старое кресло к окну, он взял с полки книгу – потрепанный том, купленный еще в студенческие годы. Улавливая тусклый свет, не спеша принялся за чтение. Слова на странице оживали, наполняя тишину смыслом, которого ему так не хватало. И в этой новой, честной тишине, ему почудился другой звук. Не крик, не мат, а чей-то тихий, отчаянный шепот.
Женский голос. Он был едва слышен, но от него по коже побежали мурашки. Словно кто-то звал на помощь. Словно кто-то звал именно его.
Он оторвался от книги, прислушался. Но услышал лишь завывание ветра за окном.
Показалось. Должно быть, показалось.
